Меню

Щедрин родион интервью

05.11.2017 - Трактовки

Совсем скоро в четырех израильских залах пройдут показы одноактного балета «Кармен-сюита» и гала-феерий с участием современных российских звезд. В преддверии гастролей звезд русского балета в Израиле, в память о неподражаемой, грациозной, мудрой, утонченной, роскошной Майе, ее супруг – Радион Щедрин дал интервью.

— Приобрести билеты на балет «Посвящение Майе Плисецкой»

Разговор начался неожиданно — с его вопроса. «Расскажите о себе — попросил Щедрин, — Вы танцуете, играете или поете?» «Нет, — стушевалась я, — я просто очень хочу взять у вас интервью, Родион Константинович, потому что…». Слова застряли. Что я могла ему сказать: потому что Вы — муж великой балерины? Потому что Вас знают все? Потому что было бы так здорово поболтать с Вами? Банально, правдиво, избито и в лоб.

«Потому что Вы — это Вы» — просто призналась я.

«Ну что ж, тогда давайте начнем» — согласился он.

Семья

Родион Константинович, известно, что Вас назвали совсем не Родионом, а Робертом — в честь Шумана. Почему всю жизнь, даже живя в Германии, вы называли себя Родионом?

Изначально меня собирались назвать даже не Робертом, а Прометеем. Отец всю жизнь обожал Скрябина, и когда я родился, он очень хотел дать мне имя в честь любимой его поэмы Скрябина. Но тут решительно воспротивилась мама. Сына звали бы Прометей Константинович? Ей показалось, что это не слишком подходящее имя для тех условий и того времени. После некоторых споров компромисс был найден — родители решили назвать меня Робертом, действительно, в честь Шумана, которого любили оба. … но даже после решения о смене имени Вы по-прежнему не были Родионом!

Да, но дальше в дело вмешался случай. При крещении (меня вскоре после рождения крестили в крохотной захолустной деревушке) в дело вмешался священник, который решительно воспротивился идее назвать православного младенца неправославным именем «Роберт». Так я стал Родионом, и всю жизнь представлялся именно так.

А имя Вашей матери — Конкордия — не смутило православного священника?

Удивительным образом, но ее имя как раз присутствовало в святцах, поэтому нареканий в отношении Конкордии не возникло.

Ваша мать была самой настоящей красавицей.

Да, мама была очень красивой. Статной, с правильными чертами лица, она повсюду привлекала к себе внимание, где бы ни появлялась. Она была из дворянского рода, что, возможно, сказалось на ее внешности и манерах. Кроме того, она тоже была музыкантом. Они с отцом познакомились в музыкальной школе, где и преподавал отец. Его очень прельстило, что привлекательная студентка предпочитает играть Шумана и Скрябина, которых, как я уже сказал, отец очень любил. Вскоре родители поженились, и я родился.

Меня удивило, что Ваш отец, будучу чрезвычайно музыкальным человеком, так и не стал композитором, ограничившись преподавательской карьерой.

Отец действительно был очень одарен, и, наверное, большое упущение, что он стал преподавателем, а не профессиональным музыкантом. У отца была феноменальная музыкальная память. Я как-то назвал ее «магнитофонной» — услышав раз мелодию, он был способен воспроизвести ее без ошибок с первого раза. В семье деда все дети — а их было восемь, и все братья — были очень музыкально одаренными, хотя и получили религиозное образование, окончили семинарии. Сам дед был священником. Все братья играли на музыкальных инструментах, но ни один не стал композитором. Возможно, потому, что помешала революция 1917-го года.

Интересный факт: ваш дед был священником, ваши дяди получили духовное образование. С другой стороны, ваши предки были представителями дворянского рода… Вы знали, что вы из дворянского рода?

Нет, эту информацию скрывали от меня. Я много позже узнал, что мои предки по материнской линии были дворянами.

Простите за бестактный вопрос, но как же получилось, что ваши предки — дворяне с одной стороны и священники с другой стороны не эмигрировали за рубеж в после революции?

(смеется) Милая, сколько вам лет? Вы молоды, поэтому можете не знать этого. Но о какой эмиграции может идти речь в то время? Никогда они не задумывались об этом, и никогда не было реального шанса эмигрировать. Больше того, мой дед, отец матери, всю жизнь проработал на железной дороге, стал начальником железной дороги — начав с простого помощника машиниста. Но даже он, сделав головокружительную, по тем временам карьеру, не вступил в партию. Всю жизнь оставался беспартийным.

Спрашиваю, потому что Вы рассказывали, описывая историю своих предков в первое время после революции, что Вашему «отцу и дяде было понятно все с самого начала…»

И тем не менее, все остались в стране и даже не пострадали в период репрессий и войны. Мой дед-железнодорожник, о котором я уже говорил, еще в 1905 году вывез из Москвы отряд революционных рабочих по железной дороге. За этот поступок он одним из первых в СССР получил «Героя Труда» и грамоту за подписью Калинина. Этот документ считался нашим семейным оберегом, защитой, «охранной грамотой», как ее называли в семье. Поэтому вышло так, что все жили в СССР, хотя никто так и не вступил в партию. И все, за исключением двоих, умерли своей естественной смертью.

Вы увлекались музыкой с детства?

Нет. Несмотря на то, что семья была очень музыкальной, и я с детства слышал музыку вокруг себя, но не стремился играть сам. Меня увлекала музыка народная, меня завораживали голоса профессиональных плакальщиц, которых я слышал, когда мы гостили у бабушки в Алексино. А классическая музыка навевала тоску. Отец рано стал пытаться обучать меня игре на фортепиано, мне давали уроки. Но мне было очень скучно разучивать интервенции и этюды. И тогда отец хитростью заставлял меня учиться: он обещал меня брать на рыбалку, если я буду заниматься. Это действовало: рыбалка меня увлекала тогда гораздо больше музыки, поэтому я и соглашался на такую сделку.

А потом началась война и обучение музыке пришлось прекратить…

Отец ушел в ополчение практически с самого начала войны и вернулся контуженным в 42-м году. Мы с мамой оставались в Москве до октября, после чего эвакуировались в город Куйбышев, вместе с семьей дяди.

Вы признавались, что это была тяжелая эвакуация. Я понимаю, что тяжело уехать из центра Москвы, но ведь — Куйбышев…

Принудительная эмиграция вообще не может быть легкой. Мы жили в крайней бедности, голодали. Маму вскоре направили на «трудовой фронт», мы с мальчишками пытались найти какую-то еду, и, если находили — это часто бывало дневным рационом наших семей за целый день.

Ваш отец вернулся с контузией в 1942 году, и никогда не любил говорить о войне. Вы пережили тяжелые дни в Куйбышеве. Ваш дядя погиб в первые же дни войны. И после всего этого вы дважды пытались бежать на фронт, еще мальчишкой, прибавив себе два года. Почему?

Романтика военного времени. Мы все были мальчишками, и воевать с врагами было пределом наших мечтаний на тот момент. Мы смотрели советские фильмы, и они заряжали нас еще больше, поднимали на борьбу. Хотелось сражаться, держать в руках винтовку, хотелось подвигов. Мы дважды пытались бежать на фронт, но в первый раз решено было вернуться домой, потому что мы не выдержали тяготы побега и быстро сдались.

Но вы не сдались и повторили попытку.

И вот во второй раз мы все-таки добрались до линии фронта, солгав про возраст, про свою жизнь, про родных. Наврали с три короба, чтобы нам позволили пойти на фронт. Нам позволили, но провоевали мы недолго. Мой дядя, с семьей которого мы и были эвакуированы в Куйбышев в первые месяцы войны, к тому моменту был Главным инженером управления Наркомата путей сообщений — это должность в период войны была приравнена к генеральскому чину. Он объявил розыск через свои каналы, и нас возвратили в Москву.

Поразительна еще одна метаморфоза — все детство Вы, по вашему собственному признанию, были «паинькой» и «маменькиным сынком». А потом внезапно становитесь хулиганом, и от ваших признаний, если честно, мурашки по коже бегут… Как получилось такое радикальное изменение курса?

Хаос послевоенного времени, наверное. Мы были предоставлены сами себе и целыми днями торчали на улице. Мальчишки — это мальчишки, мы раззадоривали, подначивали друг друга, и не сделать чего-то значило прослыть трусом и слабаком. Поэтому мы пускались на самые сумасшедшие авантюры — лежали под проезжающими составами, цеплялись за проезжающий транспорт, били стекла. Мы были сами по себе — наши родители целыми днями были на работе, занятые более насущными проблемами: заработать, прокормить. За нами некому было следить.

Зато потом произошла обратная метаморфоза — из уличной шпаны вы стали снова пай-мальчиком и поступили в музыкальное училище…

Да, только путь туда был тоже достаточно тернистым. Сначала отец, обеспокоенный тем, что из меня может вырасти что-то совсем непутевое, решил зачислить меня в Ленинградское Нахимовское училище. Единственным, но достаточным аргументом в пользу этого варианта было то, что в училище была железная дисциплина, и это помогло бы вызволить меня из цепких лап улицы и отвадить моих хулиганских друзей. Однако вскоре отец узнал об открытии Музыкального хорового училища в Москве и попросил устроить мне прослушивание. Так я оказался зачисленным туда, и так снова вернулся в музыку. Уже навсегда.

Ваша музыкальная карьера была определена с самого начала, и, наверное, других вариантов не могло быть. Один тот факт, что вы стали одним из первых слушателей Седьмой симфонии Шостаковича…

Отец взял меня с собой, но я был еще очень молод для произведения этого уровня. Я тогда ее не понял, вернее, понял только отрывками. Но такой масштаб невозможно воспринять в том возрасте, в котором я был тогда.

Вы знаете, когда я читала о Вашей жизни, я не могла избавиться от ощущения, что Шостакович был неким ангелом-хранителем в вашей жизни. Или, по крайней мере, он возникал ровно тогда, когда нужно было его участие. А какой он был в жизни? Его музыка была полна тоски, а порой и ужаса – но действительно ли он был мрачным человеком?

Я действительно был знаком с Дмитрием Дмитриевичем с раннего детства, и гордился и даже немного задирал нос по этому поводу. Но друзьями мы не были. Он всегда готов был помочь всем, кому нужна была его помощь. Он неоднократно поддерживал и меня, и нас с Майей Михайловной, и вообще всех, кому нужна была его помощь. Он был тем, кто заступился за «Кармен-Сюиту», когда она была запрещена, и предопределил тем самым ее дальнейшую судьбу. Он мог, не глядя подписать письмо любого содержания и направления, если оно могло кому-то помочь. Более того, часто он подписывал документы, не вникая в суть. Он объяснял это тем, что хотел освободить силы и время на более важные вещи — на творчество, в частности. Но общаться с ним было крайне тяжело. Не покидало ощущение … напряжения, наверное, которое витало рядом. Шостакович был тяжелым, замкнутым человеком, не нуждавшимся в общении. Но, повторяю, особенности характера нисколько не мешали ему всегда быть готовым прийти на помощь — используя, в том числе, свою должность, авторитет своего имени и расположение советской номенклатуры.

Вы признавались, что среди советских музыкантов не было диссидентов. Убедите меня, пожалуйста, в этом. Ведь вы, Родион Константинович, отказались подписать письмо одобрения ввода советских войск в Чехословакию, а Майя Михайловна, напротив, не побоялась подписать письмо в поддержку разоблачения культа Сталина, хотя сама значительную часть карьеры страдала от постоянных запретов выездов за границу. Как же вы не были при этом диссидентами?

Наверное, дело в том, что подразумевается под понятием «диссидент». Мы не были диссидентами в классическом понимании этого слова: мы не вели политическую борьбу, не выходили на демонстрации с плакатами и не требовали перемены политического курса. Музыканты — творцы. Подписанное мною письмо было отражением моего человеческого отношения к вводу войск. Так же и с Майей Михайловной: она просто не могла не подписать письма, воспротивившись таким образом сохранению культа Сталина, после того, как ее отец был расстрелян как враг народа, а мать — сослана на многие годы как жена врага народа. Для Майи Михайловны было просто невозможно не подписать это письмо, невзирая ни на какие возможные последствия. Нас не делало это диссидентами. В кругу моих близких и не близких друзей было много диссидентов, поэтому я знаю, каково это… Нет, музыканты диссидентами не были.

С другой стороны, вы — один из немногих, кто прямо говорил о том, что ни у кого не было реальной независимости от Советской власти. И когда один из журналистов упрекнул Вас в том, что вы были частью establishment, вы объяснили ему, что иначе не могло быть.

А иначе не могло быть! Все так или иначе зависели от властей. Все стремились попасть в Союз писателей, художников или композиторов — это давало занятость, финансовую обеспеченность, и как следствие, — возможность творить, работать, сочинять. Да и история показывает, что без протекции власть предержащих меценатов не было бы «Русских квартетов» Бетховена, посвященных графу Разумовскому. Вероятно, судьба Гайдна сложилась бы по-другому.

Кармен-Сюита

Если уж мы затронули это, не могу не поднять тему «Кармен-Сюиты», Родион Константинович. Известный факт — вы, в первую очередь, обратились к Дмитрию Дмитриевичу с просьбой написать музыку для балета. Шостакович ответил отказом, мотивируя его тем, что он боится Бизе. Шостакович испугался Бизе, а Вы — нет?

Для справедливости, после отказа Шостаковича я попробовал поговорить с Хачатуряном. Но Хачатуряну был присущ особый стиль работы: когда он работал над определенным произведением, он ни на что другое не хотел отвлекаться. Кроме того, он работал медленно, что отложило бы создание Кармен-Сюиты на долгое время. А моя жена мечтала танцевать Кармен. Она грезила этим балетом, она этого хотела многие годы. Моей целью стало исполнить мечту Майи Михайловны. Поэтому я и взялся за музыку к балету, точнее, переложил музыку Бизе, сделал ее пригодной для балетной постановки.

Насколько я помню, вы закончили работу в рекордно короткие сроки…

Да, через 20 дней работа над музыкой была закончена. Дело в том, что у меня просто не было другого выхода — для постановки балета из Кубы прибыл Альберто Алонсо, балетмейстер и хореограф. Прибыл всего на несколько недель, поэтому для поставки балета времени было в обрез, а музыка должна была быть подготовлена, разумеется, до начала репетиций. Поэтому такая срочность написания была отчасти вынужденной.

Почему «Кармен-Сюита» был так быстро запрещена? Балет, ставший потом культовым, не выдержал и двух постановок.

Не выдержал — он был закрыт после первой же, и ему еще повезло. Вы знаете, сколько постановок не доживали тогда даже до премьеры? Так что то, что его позволили единожды показать — большая удача, на самом деле. А в отношении того, почему он был запрещен… Вы знаете, он просто появился раньше своего времени. Он был слишком смелым для тех лет и для той страны, в котором состоялась его премьера. Он был провокационным по тем временам, очень новаторским. Поэтому мы ожидали в глубине души, что его могут запретить. По мнению властей, в балете было слишком много сексуального подтекста, недопустимого на сцене.

Майя Михайловна тяжело переживала такую реакцию?

Конечно. Партия Кармен была ее заветной мечтой, и работа над балетом стала осуществлением этой мечты. Но балету помогли — его поддержали, защитили и министерство культуры сдалось. Только в Большом Театре он прошел больше ста раз и прожил около двухсот постановок по всему миру. И живет до сих пор — организация мирового турне в память о Майе Михайловне — лучшее доказательство этому.

Майя Плисецкая

Родион Константинович, я не могу не спросить о Майе Михайловне… и не знаю, имеет ли кто-нибудь моральное право спрашивать. Но этот мировой тур Кармен-Сюиты посвящен памяти Майи Плисецкой, так что просто, пожалуйста, расскажите о ней что-нибудь сами.

Она была удивительной. Доброй, отходчивой, легкой в общении, домашней, бесконечно женственной, внимательной и ласковой. Ни разу не звездой и не прима-балериной. Многие знакомые пары жаловались на то, что вторая половина может раздражать периодически — мы с Майей были женаты c 1958 года, и ни разу за все это время мы не вызвали друг в друге и тени раздражения. Мы скучали друг по другу, когда кто-то из нас был в отъезде. Мы звонили друг другу несколько раз в день, чтобы просто услышать голос и обменяться новостями. Меня часто спрашивают, в чем был секрет нашей счастливой семейной жизни — а мне, нечего сказать. Не было никакого секрета. Просто мы настолько идеально совпали, что никогда и не переживали кризисов в отношениях. Мне досталась в жены удивительная женщина, лучшая из возможных. И тут вот, пожалуй, все мужчины на свете мне могут смело позавидовать.

Родион Константинович, если бы была возможность, что бы вы сказали Майе Михайловне сейчас?

А я и не переставал с ней общаться. Я чувствую ее присутствие в своей жизни, знаю, что она где-то рядом. Я обращаюсь к ней, рассказываю о чем-то. Я знаю, что она не уходила далеко.

Вы говорили многократно, что мечтаете жить вечно. Вы говорили «хочу жить, жить…»

Нет, я имел в виду «хочу жить, жить со своей женой». Я хотел жить вечно при условии, что Майя будет рядом со мной. Сейчас это желание больше не актуально.

Беседовала Севиль Велиева, Glamur.co.il

С 24-29 ноября, в четырех израильских залах пройдут показы одноактного балета «Кармен-сюита» и гала-феерий с участием современных российских звезд. Проект под названием «Посвящение Плисецкой. Кармен-сюита. Шедевры мирового балета».

Публикуется по материалам PR-агентства

Ссылка: статья Сергея Брилева:

Родион Щедрин. О себе, Майе, демократии и чувстве внутренней свободы.
16 декабря исполняется 80 лет нашему замечательному композитору Родиону Щедрину. Он и его блистательная супруга Майя Плисецкая — действительно национальное достояние. Нас ждет разговор с обоими. Но в качестве эпиграфа — короткий, всего-то полуминутный, но именно что показательный отрывок из 5-го концерта Родиона Константиновича в исполнении Дениса Мацуева, про которого стоит заметить, что парень он тренированный: играет в футбол.
— Вы так специально сочиняете, чтобы пианистам тяжело так давалось?
“Вы знаете, я вам расскажу смешной случай, чрезмерно болтливо, но тем не менее. Когда-то мне заказали сочинение для немецкого скрипача Ульфа Фельшера для скрипки-соло. И это был Кельн. Все меня встретили гостеприимно и посадили в первый ряд партера. И передо мной была сцена. То есть, понимаете, бордюр и сцена. И вот Ульф Фельшер играл в начале сонаты Баха труднейшие, головоломные. Потом сонату Бартека и на закуску он играл премьеру моего сочинения. Я смотрел на сцену через бордюр, все было сухо. Но как только играла соната, то вокруг (музыканта) была большая лужа, понимаете. Значит, трудно”, — отвечает народный артист СССР Родион Щедрин.
— Ну, что же у вас тогда в голове творится, когда вы своим знаменитым каллиграфическим почерком пишите музыку? Вы заранее предполагаете, что человек должен будет вот так вот двигаться?
“Вы знаете, действительно, как-то для кого-то может быть в этот момент это трудновато. Но иногда видишь уже совсем молодых, которым сегодня по 10 лет, по 12, которые играют мои старые сочинения. Они откапывают самые трудные. И вот такие клопы играют это как будто просто орехи щелкают. Вы знаете, каждое поколение, мне кажется, технически делает шаг вперед. Мне так думается”, — выражает надежду Родион Щедрин.
— Вы же в 1989-1991 году были в Межрегиональной депутатской группе на Съезде народных депутатов СССР, с которого в значительной степени начались все изменения. Это сложный и тонкий вопрос, потому, что для кого-то главное в том, что произошло потом, это распад Союза и, в общем, многие до сих пор и справедливо переживают на этот счет. А для кого-то первоочередным было падение коммунизма, тут переживают меньше, хотя тоже есть люди, которые по этому ностальгируют. вы не переживаете, что вы тогда натворили?
“Региональная группа, уж я удалюсь в историю вопроса, она была организована на базе так называемой “московской трибуны”. То есть это были москвичи, умнейшие москвичи, как мне кажется и сегодня, которые по воскресеньям собирались то в Доме архитекторов, то на Крымском мосту у художников и так далее. Эти люди говорили в высшей степени захватывающе интересно. Потом из этого все вылилось. Потому, это были в конце концов интереснейшие персонажи. Юрий Афанасьев, Попов, который потом был мэром Москвы и так далее. Кургинян был членом этой Московской трибуны”, — вспоминает композитор Щедрин.
— Хотя там вряд ли кто-то сейчас вспомнит.
“Но тем не менее, я просто рассказываю, что никто не будет отрицать, что полемист он неплохой. И потом, конечно, Сахаров. И нас туда как-то зазвали один раз с Андреем Вознесенским, который был моим близким-близким другом. И нас это увлекло. Это было очень интересно, пир умов был, пир умов! Из разных уже регионов, разных республик туда подключились люди очень интересные. Василь Быков, Олесь Адамович, Собчак из Петербурга. И я вспоминаю, что на одном из заседаний эти лучшие умы России обсуждали сценарии развития будущего России, какой она будет. Должен сказать, что люди были мудрые, но ни одно это предсказание и предположение не сбылось, увы. Там был Егор Яковлев. Там были очень интересные люди и смелые люди. Смелые потому, что первая цель, которая была тогда у Межрегиональной группы, — добиться падения однопартийности. Чтобы была бы еще одна хоть партия”, — говорит Родион Щедрин.
— Вы от политики отошли со времен первого съезда?
“Отошел, отошел, — подтверждает композитор. — Я обжегся, понимаете?”
— А вы не в состоянии слушать ничего, кроме классической музыки?
“Нет, почему. Я сам в свое время экспериментировал. Сейчас второй концерт Денис Мацуев учит, он будет его исполнять”, — отвечает Щедрин.
— Там джазовый экспромт?
“Там просто джазовые импровизации, так что меня это интересовало очень”, — признается народный артист СССР.
— А рок?
“Рок, я вам скажу, очень изобретательные люди делают, очень изобретательные. Иногда просто некие технические приемы, новшества меня очень завораживают. Я себя не отношу к консервативным вообще персоналиям, но то, что я иногда волею судьбы попадал на целый роковый вечер, то я все-таки после первого отделения не выдерживал, как правило”, — сознается Родион Щедрин.
— Я хотел спросить про маятник, который мы наблюдаем в общественных настроениях. Взять, например, “Лолиту”, которую вы положили на язык музыки. 30 лет назад в Советском Союзе это было запрещенное произведение. Потом, благодаря всем переменам, роман Набокова занял свое место в наборе классических произведений и в общем-то не вызывал никаких сомнений. Но вдруг сейчас, буквально в последние несколько месяцев, то запрос в прокуратуру на запрет рок-оперы “Иисус Христос Суперзвезда”, что оскорбляет чувства. То в Питере вокруг Эрмитажа, вы, наверное, на этой неделе слышали, про выставку британских художников против нацизма. Кто-то разглядел, что не так там крест стоит. Откуда это берется? Или это нормально, раз 30 лет — туда, раз 30 лет — сюда?
“Вы упомянули мою оперу “Лолита”. Ее впервые поставили в Швеции, на шведском языке в Стокгольме. И музыкальным руководителем и дирижером был Слава Ростропович. И целый месяц мы были рядом и, кстати, Галина Павловна Вишневская была с нами на всех этих репетициях, оркестровых спевках и так далее. Но, когда подошла премьера, все певцы писали письма: солисты, откажитесь выступать в этом спектакле! Это Стокгольм”, — отмечает Щедрин.
— Очень терпимый.
“Да, очень терпимый, один из самых терпимых городов на свете”, — подтверждает Щедрин.
— Как интересно!
“Это, я вам скажу, 1994 год, если я не путаю”, — отмечает не такой уж большой срок давности этого инцидента Родион Щедрин.
— Совсем либеральные времена в Европе, в Швеции — тоже.
“Да, представляете, все солисты, — акцентирует внимание Родион Щедрин. — Но это не все. В день премьеры старые девы Стокгольма устроили демонстрацию с плакатами в протест. И директор театра покойный Аскел Хемберг первый в новостях отвечал тем, кто писал эти петиции и маршировал около оперного театре, что как же “Кармен”? Тоже, тема не очень может быть моральная. А “Свадьба Фигаро” Из классического репертуара? Так что, вы видите, и тогда были люди, которые что-то отвергали и очень, я бы сказал, громко отвергали. Но, я думаю, что это смена поколений. Каждый приходит со своими настроениями”, — рассказывает Родион Щедрин.
— Смена поколений, но ведь есть такой очень важный разговор в вашей ли профессии, в моей, где права большинства и где права меньшинства. То есть, в известной степени каждый из нас в определенный момент может оказаться в меньшинстве. Которое, вполне вероятно, что обернется большинством через 30 лет. Где она — демократия-то? Она в воле большинства или она в уважении меньшинства?
“Мне кажется, что в искусстве ни большинства, ни меньшинства быть не может. Есть либо человек-творец, который имеет чувство внутренней свободы. И когда в нем это горит, его жжет, он должен это выразить. Или же это просто человек, который на злобу дня делает, и у него материальные желания заработать на этом. Мне думается, в искусстве этими мерами мерить нельзя — большинство, меньшинство. Смотрите, вся история музыки — это история, по существу, провалов. Величайшая опера номер один за всю историю — “Кармен”, она провалилась. Вы понимаете? Провалилась в Париже на родине великого Бизе! Как? Почему? А “Чайка” Чеховская? И мне кажется, что не надо людям себя как-то корректировать на то, как будет это воспринято”, — дает совет Родион Щедрин.
— А те, кто делает на злобу дня, их сразу высчитать можно?
“Есть такие, конечно. Вы знаете, самое важное, что мне думается, всегда было и всегда будет, что каждый человек творящий должен иметь чувство внутренней свободы. Вне зависимости от того, что за окном, даже если на вас идут страшные политические давления. Тот же Шостакович. Вот замечательнейший пример. Вот это совещание 1948 года, где его вынудили два раза выступать, каяться и так далее. Он приходил домой, садился и писал скрипичный концерт, который не сыграли, а попозже сыграл Ойстрах. Понимаете, у него было при этом чувство внутреннего и достоинства, и внутренней свободы обязательно. Или тот же Рихард Штраус, который жил при фашизме. И который создал великие сочинения в этот момент. Хорошо, на улице свобода, может быть где-то она переходит во вседозволенность. Но если человек внутренне при этом скован и корректирует себя на мнение этой как бы свободной аудитории, он не выиграет много сражений. Я считаю, что вот это ощущение внутренней свободы для любого творческого человека абсолютно необходимо, как воздух, как кислород”, — поясняет Родион Щедрин.
И в качестве послесловия. Наше интервью закончилось, и к нам зашла Майя Плисецкая.
“Маюна, иди к нам сюда!” – обращается к жене композитор.
— А вас-то сюда пускают иногда?
“Иногда”, — поясняет Майя Плисецкая.
“Когда я погрузился, она никогда меня не тревожит”, — говорит композитор.
— И часто бывает, что Родион Константинович отсутствует в жизни?
“А я уже к этому привыкла”, — отвечает великая балерина.
— Это дни, часы, недели?
“Это всю жизнь”, — коротко отвечает народная артистка СССР.
“Знаете, потом результат — замечательный”, — вновь включается в диалог Родион Щедрин.
— Кто из вас больше на кого влияет?
“Я думаю, взаимная диффузия. Фифти-фифти, — оценивает степень влияния Родион Щедрин. — А что касается музыки, то у Майи от природы абсолютный слух. Так что, у Чайковского не было абсолютного слуха, у него был хороший, но не абсолютный”.
— Вы хоть раз ругались?
“Нет, мы не ругаемся. Иногда я подымаю голос, когда на улице холодно, а она не хочет надевать теплое пальто или говорит, что что-то испортит ей прическу. Я говорю: “Надень шапку, на улице 30 градусов мороза”. Она говорит: “Это испортит мне прическу”. Тут я повышаю голос. Я считаю, что мне повезло в жизни”, — признается Родион Щедрин.
“А я считаю, что мне повезло, очень-очень повезло”, — говорит Майя Плисецкая.
— Да, еще абсолютный слух в придачу.
“А я со своей стороны добавлю, что мы считаем, что нам с вами повезло”, — обобщает мнение членов своей семьи композитор Родион Щедрин.